Главная ЛитМастерская Писатель спрашивает писателя
Писатель спрашивает писателя

Однако зло в мире бывает настолько сильным, что на протяжении тысячелетий практиковалось полное отречение от этой жизни ради того бессмертного начала, которое в нас есть, и ради сближения человека с Богом. Сейчас, в нашу эпоху, тяготение людей к физической жизни настолько сильнее, что такое отречение стало относительно редким. Но есть другой путь – это сочетание мирской жизни и жизни духа. Сама жизнь духа в человеке может приобретать разные формы, не только чисто религиозные. Это и творчество, и духовный поиск, и придерживание принципа: не навреди, если не всему живому, то, по крайней мере, человеку. Иными словами, это любовь к ближнему – старая, но вечно новая заповедь.

Человеку слишком мало дано, и в этом драматизм его жизни. Её нельзя проспать, засуетить, растратить на бред. Впереди – вечность, но за всё, что сделано и помыслено, придётся держать ответ. Поэтому самые несчастные люди на земле – это те, которые считают себя счастливыми и благополучными за счёт других людей, за счёт пути тотального эгоизма, сметающего всё, что мешает ему осуществить свои намерения.

Самое высшее, чем может обладать человек, – это дар вечной жизни в гармонии с божественным замыслом о человеке.

Вы для меня и, думаю, для многих русских читателей – человек-легенда, писатель-загадка. Откуда Вы родом? Какие Ваши корни? Как и когда случилось, что Вы пришли в литературу? Была ли у Вас тогда осознанная цель?

Я родился в 1931 году, 11 декабря, в Москве. Мать, Романова Зинаида Петровна, происходила из староверческой купеческой семьи, к началу XX века уже достаточно образованной и европеизированной. Моя мать владела пятью иностранными языками, но по специальности она была экономист-географ. Она умерла в 1955 году в Москве. Её сестра, моя тётка, Романова Елена Петровна, была врач, доктор медицинских наук, профессор.

Отец мой, Мамлеев Виталий Иванович, происходил из дворянской семьи. Он был психопатолог (наука, близкая к психиатрии). Он был арестован по 58-й статье (антисоветские высказывания) и умер в сталинских лагерях в 1943 году. Военные годы мы с матерью провели в Пензе и вернулись в Москву в 1944 году.

Окончив среднюю школу (1950), я поступил в Московский лесотехнический институт. По своим устремлениям я должен был бы поступать в гуманитарный вуз, но меня отговорили – это было опасно, малейшее отклонение от идеологии марксизма-ленинизма грозило немыслимыми неприятностями. Тем не менее, совершенно безотчётно, повинуясь внутренней воле, я стал писать небольшие рассказы и стихи. Единственное, в чём я себе отдавал отчёт, так это в том, что их невозможно было публиковать в советской печати. Нет, в них не было ничего политического, антисоветского вообще, но изображение реальности там было такое, которое не приснилось бы советским литературоведам даже в самом кошмарно-сюрреалистическом сновидении. Там не было и очернения советского быта или той жизни как таковой – такой грубо социальный подход не интересовал меня. Благодаря внезапному видению, возникшему во мне спонтанно, я смог изображать человека, его тайный внутренний мир с абсолютно неожиданной, парадоксальной стороны. Само это видение первое время пугало меня, но творческое «Я» неизбежно побеждало человеческое.

Что было делать в такой ситуации? Писать по канонам социалистического реализма и тогда публиковаться я не хотел и не мог, так как это погубило бы меня как писателя. У меня был выбор: либо стать псевдописателем советского образца, либо становиться тем, кто я есть. Я не колебался, ибо надо быть идиотом, чтобы погубить свой особенный талант, о котором уже стали говорить в неконформистской среде того времени. Так, в конце 50-х – начале 60-х годов я вошёл в «подпольный» неконформистский мир Москвы, который быстро расширялся в 60-е годы, включая в себя художников, поэтов, писателей, таких, например, как Анатолий Зверев, Александр Харитонов, Лев Кропивницкий, Оскар Рабин, поэты Леонид Губанов, Лимонов и многочисленные смогисты, в конце – Веничка Ерофеев.

Не менее чем литература меня с ранних пор завлекала философия, в которой я видел возможность ответа на последние, вечные, страшные, по сути, вопросы жизни и смерти. Кроме того, я чувствовал, что величие русской классики состоит именно в том, что она глубоко философична, что она сочетает в себе литературу и философию одновременно. Недаром во всём мире и Толстой, и Достоевский считаются не только великими писателями, но и такого же уровня философами и изучают их как мыслителей, провидцев, отдельно от их литературного творчества как такового.

Для меня был естественен именно такой подход, литература и философия уже тогда стали для меня единым творческим полем, в котором они связаны между собой, но в то же время отдельны.

– Вы были много лет в эмиграции: уехали и вернулись в Россию. Не жалеете ли об этом (и об отъезде и о возвращении)? Насколько изменилась в духовном отношении наша страна? Благотворна ли перемена?

Я возвратился из эмиграции 1993 году. Но первое посещение России состоялось уже в 1988-м. Напомню, что покинули мы с женой Советский Союз в 1974 году. Как изменилась страна! Даже в 1988–1989 годах я чувствовал – что-то меняется кардинально. Это «что-то» прежде всего, конечно, касалось политической сферы, но изменения произошли и в психологическом, и в социальном настрое людей. Было очевидно, что советская идеология потерпела крах, она вызывала только раздражение своей абсурдностью. В начале 90-х всё это проявилось в полной мере. Это было время надежд. Большие изменения происходили и на более тонком, психологическом плане, и далеко не всегда в лучшую сторону. Постепенно стало проявляться какое-то отчуждение людей друг от друга, сдвиг в сторону практического материализма, эгоистичности в поведении людей и в то же время их растерянность и подавленность перед лицом новых социальных реалий. Стала исчезать в отношениях между людьми та доброта, искренность, стремление к дружбе и взаимопониманию, которые были характерны для взаимоотношений между людьми в советское время (я уже не говорю о дореволюционном времени, о котором мы были наслышаны, и не только в эмиграции). Потом произошло расслоение и психологическое, и социальное. Но, несмотря на всё это, Россия осталась Россией, вопреки всем чудовищным пертурбациям XX века. Российское духовное и душевное начало просто стало жить в других формах, в разных слоях общества проявляясь по-разному.

Известный славист Никита Алексеевич Струве в одном из своих выступлений как-то сказал о том, что Россия ХХ век проиграла. Согласны ли Вы с этим мнением?

По поводу утверждения Никиты Струве, что Россия проиграла XX век, можно сказать следующее. Это верно, но кроме России XX век проиграли такие великие державы, как Австро-Венгерская империя, Британская империя (которые исчезли как таковые), Германия и Япония. Причём из этих перечисленных империй и стран Россия как страна потеряла меньше всех и сохранила за собой возможность полного адекватного восстановления в другой форме.

Что касается XX века, то выигрыш получили только США, Китай и Индия. Но XXI век сулит, вероятно, не менее радикальные изменения, чем были в XX. В XXI веке у России есть все возможности реализовать тот почти фантастический потенциал как в среде духа, так и в материальной сфере, которым она, безусловно, обладает. Главное – не упустить эти возможности. Когда распался Советский Союз, в американской прессе было сделано такое заключение: СССР был страной великих достижений и огромных провалов, потрясений. России, заменившей собой Советский Союз, противопоказаны любые потрясения, катастрофы, революции, которые сопровождали Россию в XX веке. И если этого не будет, то Россия неизбежно станет такой бесконечно великой страной, какой она должна быть.

Вообще каково Ваше отношение к эмиграции? Ведь, живя в Париже, Вы должны были хорошо её знать. И первую волну, и вторую, и третью. С кем Вы общались, с кем враждовали? Прижились ли на Западе? Что о нём думаете?

Необходимо отличать современную, чисто экономическую эмиграцию, тем более учитывая, что всегда можно возвратиться, от той фактически вынужденной эмиграции без особых надежд на возвращение. Это в основном политическая эмиграция – первая эмиграция (послереволюционная), вторая эмиграция (послевоенная) и третья – эмиграция 70-х годов XX века. Я принадлежал к третьей эмиграции, именно к той её части, которая касалась творческой интеллигенции. Тогда покинули страну Солженицын, Максимов, Синявский, Михаил Шемякин, Оскар Рабин, Иосиф Бродский, Кублановский и многие другие писатели, художники и поэты. Это была вынужденная эмиграция. В моём случае причина была в полной невозможности публикации в СССР и даже возможности уголовного преследования, если вы передадите свои тексты за рубеж, минуя официальные инстанции.

Самой трагической была, конечно, первая эмиграция. После революции эмигрировал цвет русской культуры и науки, она унесла с собой истинную свободную Россию. Это была трагедия и для этих людей, и для России. Всё это хорошо известно, даже изучено, и я не буду повторяться. Этих людей мучила ностальгия до такой степени, что были случаи возвращения людей, несмотря на то, что им грозил расстрел или лагерь.

Эмиграция – явление сложное. Несмотря на это, в XX веке русская эмиграция обогатила европейскую культуру, эмигранты создали выдающиеся, великие произведения искусства и литературы. Отмечалась и их роль в науке, философии, исторических исследованиях, богословии и т. д. Это был целый мир, Россия за рубежом, и сейчас всё это вернулось на родину.

Мы с женой уехали из СССР в 1974 году. Сначала в США. Разумеется, были трудности; это естественно. Однако нам удалось довольно быстро устроиться в Корнельский университет, в городе Итака, штат Нью-Йорк. Моя первая книга вышла в 1980 году. Я сразу был принят в американский Пен-клуб. В 1983 году мы переехали во Францию. Причина была в том, что Франция нам нравилась прежде всего в психологическом отношении и, конечно, потому, что в сфере культуры эта страна была близка нам. Кроме того, традиционно Париж был центром русской эмигрантской творческой интеллигенции. Там уже начались переводы моих книг – рассказов и философских эссе на французский и на другие языки. К настоящему времени переводы существуют на 14 иностранных языках. Во Франции я преподавал русскую литературу в Медонском культурном центре под Парижем и в Парижском институте восточных цивилизаций (по европейским понятиям, мы принадлежали к Востоку). Мы встречались с такими деятелями культуры, как Мария Разумовская (литературовед), Джон Чивер (американский писатель), Джим Макконки (американский писатель), Хорхе-Луис Борхес, Уильям Берроуз, Жорж Риви (переводчик), Жорж Нива, Роман Гуль, Гинзбург, Рене Геру, Юрий Иваск, Михаил Шемякин, Бродский, Довлатов, Максимов, Оскар Рабин, Олег Целков, Эдуард Лимонов, Ирина Одоевцева, Алексей Хвостенко, Жак Котто и другими.

Ваше собственное творчество какова его природа? Есть ли у Вас предшественники? Учителя? Последователи?

Началом моего литературного творчества послужило некое озарение, которое я испытал в 1953 году. Оно заключалось в том, что я увидел людей и мир с какой-то совершенно иной, необычной стороны, суть которой я тогда ещё не мог определить рационально. Но с этого момента я мог писать абсолютно самобытно, по-своему, но язык для выражения этого видения нашёлся не сразу, постепенно.

Я сразу почувствовал, что это видение мира и людей совершенно не подходит для советской печати (хотя я не писал ничего антисоветского, но терять это видение не захотел). В чём, собственно, оно состояло, какова его природа? Это довольно трудно определить. Это был поиск в бездне, поиск в бесконечном. Человеческая душа представлялась мне чудовищным вселенским сплавом добра и зла, вертикально идущей вверх, в духовное небо, но нижняя часть вертикали вела вниз, в бесконечность падения…

Впрочем, читатель об всём может судить непосредственно по моим романам, рассказам, стихам, пьесам.

Философское творчество было другое; оно было направлено к чисто метафизической реальности («Судьба бытия») и на познание России («Россия Вечная»).

Произведения мои переведены, написаны дипломные работы, диссертации, исследования и т. д. На Западе считают, что истоки мои лежат в русской классике, прежде всего в Достоевском и Гоголе, с поправкой, конечно, на XX век, самобытность и восточные течения.

Произведения Достоевского, особенно «Записки из подполья», «Идиот» и «Братья Карамазовы», действительно поразили меня с юных лет. Поразили своим радикализмом в изображении человека. Из всей великой русской классики, которая считается третьим чудом света в мировой культуре, вытекает, что и жизнь в России – это тайна.

В одном из интервью Вы высказали предположение, что Гоголь общался с низшими духами. А Вы? Считаете ли Вы себя мистиком? И как мистика соотносится с религиозностью? Знакомо ли Вам чувство страха? Должен ли человек вообще бояться и чего или кого?

Гоголь не общался с низшими духами в буквальном смысле этого слова. Такое занятие опасное и, естественно, не одобряется церковью, мягко говоря. Гоголь просто описывал их согласно многочисленным народным легендам и понятиям о них. Кроме того, он, конечно, использовал собственную художественную интуицию. Это право писателя. Данте описывал даже ад.

Творческая свобода писателя включает проникновение в любую вселенскую реальность, если он к этому способен и его разум может выдержать такие путешествия. Когда писатель проникает в мистическую сферу, это не значит, что он становится неким практикующим адептом, подобно Фаусту. Он становится подобным не Фаусту, а Гёте. Иными словами, такой писатель или поэт обладает знаниями и потому описывает эту сферу, фактически возвышаясь над ней. Мой метод – метафизический реализм, не является чем-то мистическим. Метафизика – это не мистика; это ближе к философии (см. мой ответ на вопрос о метафизическом реализме).

Какие произведения из написанных Вам особенно дороги? Что бы Вы обязательно посоветовали прочесть молодым читателям и почему?

Я бы посоветовал прочесть роман «Московский гамбит». Он написан в 1980–1981 годах и посвящён неконформистскому движению в литературе и искусстве 60–70-х годов. Там описан ряд художников, поэтов, философов того необычного времени. Даётся широкая панорама духовных и художественных исканий той поры. Впоследствии многие поэты, писатели, художники неконформистского направления стали известны всей стране.

В XXI веке я написал шесть романов. Из них самый сложный, но в философском плане очень важный роман «Блуждающее время». Фактически он писался  в 1999–2000 годах и может рассматриваться как роман и XX, и XXI века; роман на стыке веков.

Хотелось бы обратить внимание читателей на следующие романы: «Русские походы в тонкий мир» (2009), «Другой» и «После конца» (2011).

Роман «Другой» о пересечении двух жизней: российского миллионера и молодой художницы.

«После конца» – роман о состоянии человечества перед концом мира. В этой книге много ужасающих сцен, но это естественно, учитывая тематику романа. Фактически многое из того, что там описано, в зародыше или даже в полном цветении существует уже в современном мире.

Ваше нынешнее литературное окружение. Кого из писателей-современников Вы цените? С кем полемизируете? Читаете ли молодых авторов? Следите ли за литературной жизнью и что о ней думаете?

При Центральном доме литераторов существует клуб метареалистов, т. е. писателей, которые придерживаются принципов метафизического реализма или близки к ним. Я являюсь президентом этого клуба; его председатель – Сергей Сибирцев. В наш клуб входят такие писатели, как Владимир Маканин, Лев Аннинский, Игорь Волгин, Ольга Славникова, Анатолий Королёв, Виктор Ерофеев, Анатолий Ким, Светлана Василенко, Сергей Шаргунов, Наталья Макеева, Александра Барвицкая и другие талантливые поэты и писатели. Периодически в ЦДЛ устраиваются вечера нашего клуба; принимаются в клуб и молодые писатели. В Союзе литераторов России мне удаётся выйти на более широкие контакты с современной русской литературой, в том числе за пределами Москвы и самой России.

 

Новости

21 сентября 2017 г., 15.00, Региональный Центр Чтения ПОУНб приглашает на художественную программу проекта «БиблиоТеатр «Прямая Речь»», периодического просветительского цикла «Литературный Псков» - «И в Запсковье – закат, и в Завеличье – вечер».

Подробнее ...
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер