Главная Публикации Голос и Логос: Поэтический мир Виктора Сосноры
Голос и Логос: Поэтический мир Виктора Сосноры

Андрей Арьев

Лиля Брик писала двадцативосьмилетнему поэту без обиняков: “Уже идете с великими в ногу, уже начали обгонять…” “Великие” для нее — это Маяковский, может быть, Хлебников, левый клон отечественного авангарда, к 1964 году погребенный — без отпевания.

Не исключено, правда, что к “великим” тут причислен только что почивший Николай Асеев. К нему, неустанному покровителю молодого Виктора Сосноры, Брик определенно ревновала. Тогда все это — дело житейское, корпоративное: новому поэту предлагают капитанскую должность на “пароходе современности” — вместо соскользнувшего в пучину мэтра. По советским меркам немало, скорее — много.

Чувства самого Асеева к Сосноре были неизменны и чисты. Поразила его в лирике юного стихотворца “отчаянность голоса”, не сулившая его обладателю счастья. По “дыханию”, мере, определяющей подлинность стихотворной речи, голос Сосноры напомнил ему о несравненном для него имени — Маяковского. Слышимым образом молодой поэт восстанавливал рухнувшую связь футуристических времен. Был, правда, в Москве Андрей Вознесенский со своими “Мастерами”, но и он, едва появились вариации Сосноры на темы “Слова о полку Игореве”, отодвинулся для воспрянувшего мэтра на второй план.

В начале 1962 года Асеев пробивает в таком сугубо официальном органе, как газета “Известия”, статью о неведомом авторе, озаглавив ее “Машина времени и стихи Виктора Сосноры”. Даже усомнившись в возможности дружеских отношений между собой и молодым поэтом, Асеев незадолго до кончины, 8 февраля 1963 года, написал ему в прощальном, прекращающем отношения письме: “Но я не изменил своего мнения о Сосноре как о самом талантливом из живущих сейчас в стране поэтов”. Он остался верен образу, запечатленному в его сознании при первом знакомстве: “…Вы так походили на испанского гидальго…”  Это Асеев стал величать его именем, украсившим бы русские литературные словари: “дон Соснора де Сааведра”.

Параллельный, хотя десятилетия уже и не близкий асеевскому, круг Лили Брик завладел в те же годы молодым поэтом с богемной непосредственностью. В начале 1962 года после вечера Сосноры в зале московского Политехнического института Л. Ю. Брик увезла впервые увиденного поэта к себе домой на ужин, возобновив ради него и отношения с Асеевым. “И затем, — говорит Виктор Соснора, — семнадцать лет! — она опекала и берегла мою судьбу и была самым близким, понимающим и любящим другом. Таких людей в моей жизни больше не было. Она открыла мне выезд за границу, ввела меня в круг лиги международного „клана“ искусств…” Эта “лига” — преимущественно французские левые интеллектуалы. Их эстетический опыт был, несомненно, созвучен молодому Сосноре, в то время как духовная направленность этого опыта с такой же очевидностью должна была его сознание отвращать.

Международная известность Виктора Сосноры в советское время парадоксальным образом едва ли не превосходила отечественную полуподпольную славу. Уже в 1960-е он был сосватан Лилей Брик Арагонам и двинулся завоевывать Париж. Поэт читал лекции в Венсенском университете (1970, 1979), в университетах США (1987), участвовал в фестивалях поэзии в Праге, Варшаве, Риме, Стокгольме, Хельсинки, Париже, Белграде, Стамбуле. Книги Сосноры переведены на большинство европейских языков…

 В литературную среду Виктор Соснора попал еще в Ленинграде, облюбовав в конце 1950-х руководимое Д. Я. Даром литературное объединение “Голос юности”. Выступал на вызывавших среди молодежи ажиотаж недозапрещенных “вечерах поэзии” — в институтских аудиториях, общежитиях, литературных кафе. Вместе с И. Бродским, Г. Горбовским, Я. Гординым, А. Кушнером, А. Моревым и другими 17 февраля 1960 года участвовал в прогремевшем “турнире поэтов” (в ленинградском ДК им. Горького). И так далее…

Но Сосноре “голос был” с другой, неожиданной для ленинградца стороны. Начертанную “серебряным веком” границу между “петербургской” и “московской” поэтическими школами его влекло скорее демонтировать, чем демаркировать. Порыв, свойственный тогдашнему андеграунду в целом. Москвича Станислава Красовицкого в Ленинграде принимали с неменьшим энтузиазмом, чем Виктора Соснору в Москве. Москвич Борис Слуцкий и заметил его первым — из тех официально что-то значащих поэтов, кого в ту пору склонны были уважать молодые новаторы. Он и передал стихи двадцатитрехлетнего автора Асееву. В обновленной культуре второй половины ХХ века уже не столь важно было, москвич ты или петербуржец. К примеру, Виктор Кривулин, перебравшись из Ленинграда в Москву, вряд ли что-нибудь потерял как поэт. И снова вернувшись в Питер, ничего в своих стихах не утратил. Еще выразительнее случай Андрея Битова: иначе как москвичом-петербуржцем его не представишь. Да и вне обеих столиц, скажем из Рыбинска, новому художнику явиться заказано не было. “Петербургский текст” русской культуры, блестяще исследованный в ту же пору — и прежде всего москвичом В. Н. Топоровым, — потихоньку оборачивался вещью в себе.

В статусе автора публикуемых книг Виктор Соснора известен с 1962 года, года издания его сборника “Январский ливень” — с предисловием Асеева. Футуристическое прошлое Асеева, несомненно, импонировало и самому Сосноре, хотя более существенную роль в становлении его как поэта сыграли увлеченность миром древнерусской культуры и рывок в сторону русской религиозной философии начала XX века, а также знакомство с трудами Н. Ф. Федорова. Тогда еще не было вполне уяснено, что русский авангард в его родственном Сосноре хлебниковском изводе генетически архаичен и религиозно утопичен. Так что вместо “хотя” сегодня логичнее ставить “а потому”.

Интуиция больше, чем фронда, избавили молодого Соснору от “Эмпириокритицизма и материализма”, творения гримированного под философа Ильича, простодушно предложенного ему тем же многоопытным Асеевым. “…Вряд ли больше нужно для своего высшего образования”, — наставлял он Соснору в первом же к нему письме. 

Интимно значащие для Сосноры предтечи были, слава богу, другие. Прежде всего высвечивается лик Григория Сковороды. “Мир ловил меня, но не поймал” — это изъявление философа поэт любит повторять как свое.

В поздние годы, выбрав как писатель сравнительно тихую отшельническую жизнь, Виктор Соснора все равно пребывал — и продолжает пребывать — в розе ветров отечественного авангардизма, постоянной топографической привязки не имеющего. Для свободных искусств важно другое: переживание родства с теми, кто при помощи новых слов жаждет уберечься от скверны ветшающего мира.

“Традиционое” у Сосноры — это цветаевское, в превосходной степени нонконформистское: “Жизнь, это место, где жить нельзя”, “гетто избранничеств”. Отказ выть “с волками площадей” Соснора провозглашает, равняясь на ее образную систему, на ее “голос”:

 

Я варев с вами — не варил (о рвот!)
Не рвал серпом трахеи (для таблиц!)
Не я клеймил ваш безглагольный скот.
Не воровал я ваших варвариц.

 

“Ни о каком диалоге с обществом не может быть и речи”, — заявил поэт в конце второго тысячелетия всеобщей борьбы за налаженную общественную жизнь.

Это не бунт, это опыт. То же самое декларировалось и в шестидесятые, когда поэт сравнивал внимавшую стихам “аудиторию” с аулом, “в котором нету храма, / где одинаково собак и львов / богами назначают”.

Общество всегда и всюду внедряет свой, отличный от художественного “семиолект”. Новых слов о Викторе Сосноре и сегодня в нем поищешь и не обрящешь. Без малого за полвека у поэта сохранился едва ли не единственный внимательный к нему исследователь — москвич Владимир Новиков. Плюс несколько не составивших самоценной группы учеников из литературного объединения, которое он вел в Ленинграде в минувшем веке. “Резко индивидуализированный язык” стал для Сосноры, по выражению Новикова, “формой существования”.

Поэтическая азбука Сосноры — в полном соответствии с этимологией слова — начинается на “А” и кончается тут же, поверх барьеров — на “Я”. Вся его словесность сводится к безысходно веселой перебранке этих двух букв.

“А” — это “Аз”, то есть “Я”, поэт своей собственной персоной. Точнее — голосом. Голосом, наставляющим самого апостола:

 

— Я первый и последний, и я — есмь.
И живый, и был мертв, и се — я жив.

 

Последней букве русского алфавита Соснора, как того и следовало ожидать от честного лирика, возвращает первенствующее значение. С такой же резонирующей простотой он объявил, что сила не в первой и не в последней букве, а во второй. Ибо “Б” — это “Буки”, “буквы”, все остальные сразу, между “Аз” и “Я”. Оглашаются они в нужном произволу творца порядке, включающем в себя и чужеземные рулады. Назовем его “звукорядом”: вопрос о звучании совпадает у Сосноры с вопросом о понимании.

Много меньше прочих граждан творец этот уповает на “жизненный опыт”, которым семьдесят большевистских лет в обязательном порядке утруждали себя легионы пишущих в душегрейках цвета советской жизни. “Я не знаю ни одного, кто б не писал, — начинает Соснора книгу “Камни Negerep”, — от маршала мирных лет и до доярок по мерзлой воде — пишут все и не по своей специальности, а художественно. Но это не писатели. Ни один из этих кресел и корыт не написал книгу жизни, и это не литература, а конец”.

Книгожизнь выплывает из стихов Виктора Сосноры как “хитрохвостая килька”, как “мазурка-метель”, как среди “звезд златожелтых” “цифра Зверя”. Она — обеспечена жизнью букв, буквальна. Не прячась в рядах окостеневших слов, буквы сосноровского алфавита идут в стихотворении “Несостоявшееся самоубийство” на крест. Новеллистически закрученная фабула этого строфического повествования много отчетливее тех текстов, что почитаются у Сосноры за прозу: плывущим на лодке овладевает предсмертное забытье, но поэтическая греза его спасает. Приветствуя “жизнесмерть”, он выбирается к “смертожизни”:

 

Сколько веков в моей жизни нет и вздоха жизни,
сколько веков в моей смерти нет и шага на смерть...

 

Что же касается поэтической интонации, метрики, ритма, то они в текстах Сосноры, имеющих строфическую графику, зачастую так далеко уклоняются от параметров стиха, рассматриваемых стиховедческой наукой, что легче искать и устанавливать в них не исследованную еще толком просодию прозаических жанров. Или же следует признать, что формальными признаками поэтического обладают и прозаические конструкции.

Стихи Сосноры разгоняются прозой, и пишет он вообще не стихи и не прозу, а книги. (Другое дело, что издавать их ему удавалось редко. И никогда — в естественной последовательности.) Его звукопись нуждается в резонирующих объемных пространствах: она человекоптичья. По мнению В. Новикова, в стихах Сосноры господствует “гулко-тревожное ритмическое движение, не допускающее мелодической плавности”. Так кричат птицы, добавим мы от себя. И сам поэт напоминает нам говорящего ястреба.  В единой сосноровской Книге жизни первой главой были “Совы” (1963). В ней поэт разговаривает не с людьми, а с птицей, существом древнейшим и почтеннейшим.

Стихотворный терем Сосноры — обитель духовидца. Духовидца, не утратившего детской впечатлительности, упоенно играющего своим даром. Мыслью-мышью растекается он по мировому древу с гнездом совы, “птицы полуночной страсти”, шагающей в стихах Сосноры по темным тротуарам зачумленных столиц.

Виктор Соснора — вот кто “награжден каким-то вечным детством”. Духовидец-эквилибрист, с младенчества он работает без сетки, и видБние сетей — теневой образ его поэтического бессознательного, “молчащего без сетей”, как он обмолвился в “Разговоре со свечой”. С русской мистической традицией поэт связывает себя едва ли не ребяческими узами и феномен собственного сочинительства рассматривает как “аномалию детства”, звуки и краски которого первенствуют в работе художника.

С детством и отрочеством поэта страна советов и наставлений не справилась. Заглушаемая ею онтологическая система отечественного умозрения профильтровалась через решето запретов в первые же стихи Сосноры, дав им живительный импульс. Сюжеты из древней русской литературы и фольклора, философский утопизм федоровского типа и наследующий ему русский, увенчанный Цветаевой футуризм сплелись у Сосноры в антиномичное эстетическое целое, не упорядоченное и не сглаженное “зрелостью”. Доминантой для этой эстетики является представление о “превосходстве метафоры над логикой”. Художественная речь Сосноры есть мощное оружие спонтанной духовидческой фантазии, пропущенной через воображение младенца. Вместо соловьевского “неподвижного солнца любви” он показывает нам детский, но грозный “кулак неизменного солнца. И всё”.

Кулак этот до поры до времени прячется в карман. Солнце у Сосноры, как у фокусника, в нем поместиться может. В стихотворении “Бодлер” он назвал стихотворца “мистификатором солнца” вполне со знанием дела. Интерес к мирозданию у Сосноры глубже интереса к человеческой цивилизации, что потаенно определяло и доктрину футуризма, Маяковского в том числе. Как бы автор “Облака в штанах” ни понукал себя служить прогрессу, его эгоцентризм довлел себе, как “гвоздь в сапоге”, тот, что “кошмарней, чем фантазия у Гете”. Какое уж тут “коммунистическое далеко”, если человек изначально “одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека”. Вот и Сосноре его собственный гений представляется — горящим “в глазу циклопа”.

Но сильнее Бодлера и Маяковского увлекли молодого Соснору свет и солнечная тьма “Слова о полку Игореве”. Значительную часть “Всадников”, единственной непокореженной книги поэта, изданной в советское время (1969), занимает вольное переложение мотивов из “Слова”. В этом переложении первенствует поэтическое отношение к отечественной истории, которое не может быть научно ни подтверждено, ни опровергнуто. Согласно благосклонному отзыву Д. С. Лихачева, у автора “Всадников” истоки русской поэзии и начала русской истории слиты. Соснора “перефантазировал” подлинник, увидел в нем “запредельные картины” — так откликнулся на стихи этой книги Николай Асеев. В этой “запредельности” особенно хорошо было ее звучание: “И сказал Кончаку Гза: / — Ты держи начеку глаза…” Подобные строчки приводили аудиторию молодого поэта в восхищение, опережавшее соприкосновение с их смыслом.

Виктор Соснора — очарованный всадник в окоеме весенней земли, полыхающей синими половецкими молниями. Даже нейтральное цифровое обозначение в заглавии его стихов с историческим сюжетом — “1111 год” — прежде всего образ: частокол, отгораживающий Русь от Степи, превращающийся в пики наступающего войска.



 

Новости

22 августа 1920 года в городе Уокиган, штат Иллинойс, родился писатель Рэй Брэдбери. Второе имя — Дуглас — он получил в честь знаменитого актёра того времени Дугласа Фэрбенкса. Отец — Леонард Сполдинг Брэдбери (потомок англичан-первопоселенцев). Мать — шведка Мари Эстер Моберг.

Подробнее ...
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер